32-летнего инвалида II группы Дмитрия Рупенко задержали в июле 2024 года по обвинению в шпионаже и госизмене. По версии следствия, Рупенко снимал с квадрокоптера Иркутский авиационный завод «по указанию неустановленного куратора». Сам Рупенко утверждает, что снимал живописные виды для рекламного проекта на новом месте работы. У Дмитрия серьезные проблемы со здоровьем: эпилепсия, язвенный колит, а также незаживающее с 2017 года отверстие в гортани после неудачной трахеостомии. 10 марта иркутянина поместили в штрафной изолятор, несмотря на тяжелые заболевания и высокий суицидальный риск. Администрация СИЗО объяснила свое решение тем, что Рупенко якобы «разнес камеру» вместе с сокамерниками. Мать заключенного в эту версию не верит и считает, что реальной причиной стала ее жалоба на условия содержания, направленная в систему ФСИН.
В апреле 2026 года суд в Иркутске начал рассмотрение жалобы о нарушениях в судмедэкспертизе Рупенко — изначально эксперты посчитали, что несмотря на психиатрические заболевания подсудимый осознавал «опасность» своих действий и в полной мере мог ими руководить. Защита планирует оспорить это решение. Корреспондент SOTAvision пообщался с Татьяной Петровой — матерью Дмитрия Рупенко — об условиях содержания заключенного и сложностях, с которыми семья сталкивается ежедневно.
— Расскажите, пожалуйста, подробнее о медицинской истории Дмитрия и об экспертизе, которую провели в заключении.
— Мой сын болен с 11 лет. В этом возрасте у него началась эпилепсия, болезнь протекала тяжело: бывали периоды до 20–30 приступов в месяц. К 18 годам врачи поставили ему диагноз «изменение личности» (речь о диагностированном органическом расстройстве личности, вызванном эпилепсией — прим. ред.).
Когда проводили судебно-медицинскую экспертизу, исследовали язвенный колит, но основным вопросом были психиатрические нарушения. В заключении указано, что изменения личности составляют 70 процентов — то есть речь в основном о психиатрии. Но это никто не учитывает: пишут, что он психически здоров.
У него с самого детства были попытки суицида, из-за этого он попадал в реанимацию. Во взрослом возрасте они тоже повторялись, именно по этой причине у него отсутствует трахея. Когда он попал в СИЗО, попытки суицида не просто продолжились — их число увеличилось. Попав в такое место, очень многие начинают подумывать о самоубийстве. Они все пишут: «это показное, если бы он хотел, то он бы что-нибудь сделал». И при том говорят: «они 24 на 7 у нас под присмотром». Он ведь действительно все равно с сокамерниками, которые видят его и останавливают, хотя бы обращают внимание, стучат в двери, чтобы пришла какая-то помощь. Поэтому я абсолютно не согласна с экспертами.
Экспертиза должна была длиться 21 день. Когда сын попросил показать документы, на основании которых эксперты делают заключение, ему отказали. В итоге экспертиза заняла всего восемь дней. Он опять психанул, порезал себе вены, его перевели обратно и сказали: «все, экспертиза закончена». Мы писали обращение, на что нам ответили, что УФСИН отношение к экспертам не имеет. За сколько времени они закончили экспертизу — это их дело, УФСИН на длительность никак не влияет.
Болезней у Дмитрия достаточно много. Кроме эпилепсии, у него язвенный колит, гемангиома в голове, отсутствие трахеи. На протяжении всей жизни он должен принимать большое количество препаратов. Как инвалид детства он должен получать лекарства бесплатно — и раньше так и было. Но когда он оказался в СИЗО, мне пришлось все покупать за собственный счет.
Кроме того, это рецептурные лекарства. Когда я обратилась к медикам в СИЗО, они сказали: «а мы вам рецепт не выпишем». Хотя я принесла все выписки, все справки о том, какие у него заболевания. Говорила, что ему, кроме препаратов, нужны консультации и обследования: колоноскопия, бронхоскопия, консультации проктолога, эпилептолога. На что мне ответили: «это вы так думаете». Они считают, что он абсолютно здоров.
Мне стоило больших усилий добиться, чтобы он все же получил лекарства. Сейчас их выдают бесплатно. Обследования провели, но не все. Заключения врачей теперь есть в медицинской карте, но на них не всегда обращают внимание. Например, указано, что ему нельзя находиться в холодных помещениях — но его могут перевести в холодную камеру.
Как инвалид второй группы — у него язвенный колит, и он травился белизной, из-за чего пострадал желудочно-кишечный тракт — он имеет право получать передачи и посылки без учета веса. В последнее время я бьюсь с этим. Мне пишут: отказываем, потому что врач-проктолог заключил, что ему нельзя сырое мясо, яйца и молоко. А ведь проктолог пишет, что нужны овощи и фрукты, и их надо чистить — на это вообще никто не обращает внимания.
Сейчас у него в карте указано, что он стоит на психиатрическом учете. Каждые три месяца ему ставят успокоительные препараты, которые стабилизируют психику, чтобы не было приступов. Это тоже никто не учитывает. На протяжении полугода, что он в СИЗО, ему прокалывают ноотропы и антидепрессанты. Это немного стабилизирует его состояние.
— Это лечение связано именно с тем, что он состоит на психиатрическом учете?
— Да, каждые три месяца ему проводят такие курсы. А если его куда-то этапируют, то где он будет брать препараты, которые принимает ежедневно: утром, вечером и в обед? Кто будет обеспечивать его этими препаратами? Даже если я буду отправлять посылки, пройдет время. А ему нельзя без препаратов. Когда он попал в СИЗО, то находился в карантине, и следователь не отдал ему все лекарства, которые у него были с собой. Соответственно, он несколько дней их не принимал. Вскоре у него случился приступ эпилепсии. Когда адвокат его увидел, Дима был весь синий. Он всю ночь бился о какие-то предметы, и никто не останавливал этот приступ, не оказал ему никакой помощи. Тогда адвокат сделал запрос, но, так как он не был заявлен в медицинской карте как доверенное лицо, ему не ответили. А я сына таким не видела. Ему нельзя без таблеток, ни дня.
От редакции:
Уважаемые читатели! Сейчас мать Дмитрия Рупенко и его адвокат ищут независимого психиатра, который мог бы дать профессиональную оценку экспертизе на заседании 28 апреля. Сторона защиты готова оплатить выезд специалиста из другого региона — в Иркутске врача-психиатра с нужной квалификацией, готового помочь, пока не нашлось. Если вы знаете, как помочь — пишите в редакцию, мы поможем связаться с семьей Дмитрия. [email protected]
— Вы сказали, что у Дмитрия есть 70 процентов изменения личности. В чем это проявляется? Как это отражается на его жизни?
— Когда началась эпилепсия, у него появились проблемы в общении со сверстниками. Еще в 11 лет. Не сразу, но мне пришлось перевести его на домашнее обучение. Он замкнулся. Для больных эпилепсией это свойственно — они одиночки. У них нет большого круга общения. Поэтому, учась в колледже, он тоже не завел себе друзей. Потом у него появился единственный друг, с которым он общался.
Во-первых, у него не было друзей. Во-вторых, он очень доверчивый. Он до такой степени доверчивый, что его очень много в жизни обманывали. То он взял кредит, который я же выплачивала, то он ходил на всякие тренинги, которые зомбируют.
Просто какому-то его знакомому не давали кредит и нужны были деньги. Сын взял на себя. Выплачивала его я, потому что он на тот момент не работал. Его очень легко обмануть. То, что происходит сейчас… я считаю, что если кто-то с ним и связался, то это были мошенники. Потому что он доверяет людям.
Тренинги, которые посещал сын… Я всегда была против — это большие деньги, и они очень сильно, мне кажется, зомбируют людей. Люди, у которых такая психика, они идут туда, отдают деньги, и их это затягивает. У него в жизни появились тренинги, он стал на них ходить, потому что хотел научиться общаться с людьми.
— С одной стороны, замкнутый человек, с другой — доверчивый. Как сочетаются такие два качества?
— Эпилепсия вообще сложная болезнь. Было заметно, что он с детства отличается от детей-нормотипиков.
— Дмитрия поддерживают письма?
— Да! Я знаю, что все радуются письмам, и думаю, Дима тоже был бы рад, если бы ему писали люди. Я знаю, что ему пишут. Кто-то пишет о том, как сходил в театр, кто-то отправляет интересные стихи. Кто-то пишет о своих домашних животных. У Димы остался кот, и он очень любит его.
— Сейчас вы заботитесь о коте?
— Да, и он ждет его.
— Каким вы видите будущее своего сына сейчас?
— Я понимаю, что нахождение в колонии — это медленное убийство сына. Медицина там отсутствует полностью. Нахождение в медицинском учреждении — это выход для него. Не лучший, но если выбирать из двух зол, то медицинское учреждение — это все же медицинское учреждение. В течение полутора лет я наблюдаю, что происходит, пробиваю лечение. СИЗО хотя бы здесь рядом, а колония… я знаю, что это будет просто медленное убийство сына.
Даже здесь не все есть в наличии — лейкопластыри (прим. ред.: они нужны, чтобы закрывать и защищать от раздражения отверстие в гортани) я ему отправляю. Что самое интересное, ему иногда не выдают лекарства: нет, потеряли, не взяли — а крестики везде стоят, «выдано». Он подавал жалобы, его жалобы вообще дальше никуда не идут, не прикладываются. В течение полутора лет он много раз болел вирусными инфекциями. Они в карте никак не зафиксированы. Если пишет, что заболел: кашель, температура, насморк — я иду в аптеку и покупаю то, что считаю нужным: капли в нос, средство для горла и прочее. Пишу ему, что купила; он пишет врачу — по этому списку я приношу лекарства, и он сам лечится. Его никто не смотрит и в карте это никто не фиксирует. По карте его осматривает только психиатр. Как доверенное лицо, я периодически смотрю и копирую его карту. И там новой информации нет.
