На апрель 2026 года, по разным оценкам правозащитников, в России более ста женщин осуждены за слова, участие в протестах, правозащитную и журналистскую деятельность. SOTAvision поговорила с четырьмя российскими политическими узницами о том, как меняется самоощущение женщины после попадания в колонию. Красятся ли там? Принято ли наряжаться? Есть ли в колонии что-то, что особенно подчеркивает или, наоборот, стирает «женское» — и в каких случаях женственность становится источником силы? А еще — реально ли в колонии оставаться матерью и поддерживать контакт со своим ребенком? На эти вопросы ответили Антонина Фаворская, Полина Евтушенко, Людмила Разумова и Анастасия Зиброва.
Антонина Фаворская: «Все равно каждая из нас — индивидуальность, и этой индивидуальностью мы остаемся даже в тюремной робе»
Корреспондентка SOTAvision регулярно снимала заседания судов с участием Алексея Навального. Также ездила (репортаж об этом тут) в поселок Харп за Полярным кругом, куда Навального перевели незадолго до его убийства. После Тоня снова отправилась Харп вслед за мамой Алексея и сняла видео, в котором Людмила Навальная потребовала у российских властей отдать ей тело ее сына. Приговорена к пяти с половиной годам колонии за «участие в деятельности экстремистского сообщества».
Тоня:
По правилам внутреннего распорядка нельзя украшать себя какими-либо аксессуарами, фенечками, сережками, но косметические средства входят в список разрешенных предметов, и все желающие пользуются кремами и наносят макияж, если желание пересиливает отсутствие времени и очень ограниченные условия жизни по режиму в колонии. Конечно, татуировки (даже одноразовые) на лицо и другие части тела наносить нельзя, перья как у индейцы вставлять в прически не рекомендуется, да и сами волосы должны быть собраны в пучок или косу, если их длина больше 20 сантиметров. К счастью, добрые и великодушные законодатели не предписывают сбривать волосы под ноль, как в мужских колониях, поэтому индивидуальность женщины здесь выражена не только в чертах лица и фигуре, но и в волосах. Все равно каждая из нас — индивидуальность, и и этой индивидуальностью мы остаемся даже в тюремной робе. Так как важно не то, что снаружи, а то, что внутри.
Лично я крашусь только на суд — как это приличествует всем, кто выступает на публике. В остальное время я и так чувствую себя отлично, и тратиться на этот женский ритуал нет ни сил, ни времени. Хотя я и участвую в абсурдном тюремном реалити-шоу на выживание, но даже если какие-то кадры и окажутся в общественном пространстве (например, с видеокамер, как это было у Алексея Навального), скрывать мне нечего.
В ГИТИСе [Антонина училась в Российском институте театрального искусства] меня научили, что нужно разрешить себе быть смешной, нелепой, странной и даже некрасивой — чтобы снять с себя все маски, которые мы носим, и принять себя такой, какая ты есть. И только после этого можно надевать на себя образ — хоть Шапокляк, хоть Клеопатры.
«Женское» здесь никто не стирает. Если друзья или родственники передали тебе гигиенические средства и косметику — делай что угодно в рамках правил внутреннего распорядка. Но если не передали или если ты остаешься один (например, на карантине в СИЗО или ИК), то пеняй на себя и справляйся с «гуманитаркой», которая выдается в СИЗО в размере 10 прокладок в месяц — так уж решил Минюст.
В остальном, что касается здоровья, есть золотое российское правило: в тюрьме болеть нельзя.
Солидарность здесь ничем не отличается от мужской и не делится по статьям. Конечно, «рыбак рыбака видит издалека», и бежит помогать и поддерживать (особенно если «рыбак» настоящий, а не случайный человек, попавший в тюрьму из-за глупости или обстоятельств).
Но вот в моем космоотряде ни одного «рыбака». Зато есть люди, дела которых «сшили белыми нитками». Так у меня есть друзья со 159-й статьей, а вот сейчас мы пили чай вместе со статьей 105. Есть среди космоконтингента и настоящие преступники, умышленно «пошедшие на преступления». Не все из них приятные ребята, но есть и самые «человечные человеки», угодившие в беду — например из-за того, что их никто не любил в детстве. Делить людей на плохих и хороших только по статье здесь нельзя. Как нельзя делать это на воле. Ведь «кто без греха — пусть первый бросит камень».
Полина Евтушенко: «Переживаю, что фактически лишь биологическая мать для своего ребенка, а хочу быть именно Мамой. Это самое тяжелое в местах лишения свободы»
Переводчица из Тольятти, приговорена к 14 годам колонии за личные разговоры о войне в Украине и посты в соцсетях. Ее судили сразу по шести статьям УК РФ, в том числе о подготовке к госизмене, призывах к терроризму, финансировании терроризма и «военных фейках». Полину арестовали на выходе из детского сада, куда она отводила свою пятилетнюю дочь.
Полина:
Недавно было грустно, и хотелось чего-то нового. Как раз в такие моменты мне хочется выглядеть красивее, чтобы порадовать себя. На воле я не выщипывала и не красила брови, а тут начала — и мне очень понравилось. Я стала выглядеть по-другому, женственнее. Очень хочется и одежду всякую-разную, красивую. Но я понимаю, что в тюрьму все же не стоит просить что-то очень нарядное. Не то это место.
А так я смотрю на девочек. Если мне что-то у них нравится, например мейк или что-то из одежды или кремов, я стараюсь протестировать это на себе, как это было с бровями. Частенько мы вместе наряжаемся, делаем маски для лица и еще как-нибудь стараемся себя развлечь.
На воле близких подруг у меня не было. Были просто девочки, с которыми я общалась. Я немного недолюбливала женские коллективы, так как мне было скучно с девочками, я не люблю сплетни. В тюрьме сначала тоже было сложно общаться с женщинами, но сейчас я поменяла свое мнение. Я уже почти три года в женских коллективах и встретила за это время много замечательных дам. Думаю, что тюрьма не место для дружбы, но все же хорошая тюремная подружка у меня тут появилась. Мы друг друга зовем «брат». На воле мы бы вряд ли общались, но тут судьба нас связала. Мы друг другу доверяем и помогаем, хорошо ладим, поддерживаем.
Очень тяжело быть вдали от ребенка и не иметь возможности с ним нормально контактировать. Свидания проходят только через стекло, то есть я не могу ни обнять, ни поцеловать дочь. Больно осознавать, что я не могу воспитывать ее, заниматься ее здоровьем, помогать по учебе. Из-за этого я переживаю, что фактически лишь биологическая мать для своего ребенка, а хочу быть именно Мамой. Это самое тяжелое в местах лишения свободы. Я хочу еще детей, но теперь не могу загадывать ничего на будущее, так как оно очень туманно. Успею ли я хотя бы какое-то время побыть мамой для своей дочери? Я надеюсь, что да. Но на самом деле, как бы ни сложилось, ситуация уже страшная, ведь мы три года в разлуке.
Средства гигиены и ухода мы получаем с воли — посылками и передачами. В местном магазине ужасный ассортимент. Нет нормальных средств для волос, нормальных кремов для лица и рук, умывалок. А с воли все хорошее приходит. Но все необходимое для мытья и ухода за собой, к счастью, есть. Все можно. И зачастую все это я получаю от простых неравнодушных людей, которые мне очень помогают. Я за это им невероятно благодарна. Ведь для хорошего самоощущения важно выглядеть красиво и опрятно. Без поддержки с воли это невозможно.
Я несколько сумбурно написала, но что-то мне сегодня внятно не пишется. Крепко обнимаю. Скорейшего мира.
Людмила Разумова: «Невозможность опереться на сильные плечи, пожаловаться, поплакать. Одно дело плакать в туалете, и совсем другое — на груди у любимого»
Художница из города Конаково Тверской области. Людмилу и ее мужа Александра Мартынова в марте 2023 года приговорили к 6,5 и 7 годам по делу о «фейках» об армии и «вандализме». Поводом для преследования супругов стали антивоенные публикации в социальных сетях и граффити.
В 2025 году Разумова объявляла сухую голодовку из-за того, что администрация колонии отказывает ей в медицинской помощи. С момента прибытия в колонию Разумову семь раз отправляли в ШИЗО и дважды — в ПКТ (помещение камерного типа). Из-за конфликта с другой заключенной в отношении Разумовой также возбудили уголовное дело об «умышленном причинении легкого вреда здоровью».
Людмила:
Изменилось ли ощущение собственной женственности? Нет, наверное, не изменилось, я за это очень борюсь. Борюсь за то, чтобы не очерстветь сердцем, боюсь перестать видеть прекрасное, несмотря на всю серость и уныние.
«Женское» здесь все вокруг стирает. Для меня лично самые важные факторы — это убогая одежда и неприемлемые бытовые условия, а еще невозможность опереться на сильные плечи, пожаловаться, поплакать. Одно дело — плакать в туалете, и совсем другое — на груди у любимого.
Кажется, что над стиранием женственности как раз и работает убогая одежда грязно-зеленого цвета. Все не по размеру. Очередь в душ, баню, чтобы что-то постирать, посушить. Часто женщины-заключенные, наперекор всему, выглядят лучше, чем надзор. И кому это понравится? У нас отбирают всякие побрякушки: браслеты, сумочки, которые ты сама сшила из невозможного, из того, что было.
Сохранить индивидуальность во внешнем виде можно. Я, например, притащила пиджак и пришила пуговицы красными нитками. За последнее можно было получить рапорт и отправиться в ШИЗО, но красота требует жертв. Способы поддерживать себя есть, кто ищет, тот всегда… красивый 🙂
Когда я была на общем режиме, то вставала в четыре утра, чтобы навести все марафеты без свидетелей и толкотни. Умыться зеленым чаем (это мой тоник), нанести крем — это льняное масло (выдаю все секреты, ну ладно), и немного косметики и духи (здесь можно только сухие). А когда все проснулись в пять утра — я уже красивая, пью кофе.
Не могу сказать, что я с кем-то здесь дружу, но общаюсь со многими. Общалась на общих, теперь нас двое в СУСе [строгие условия содержания]. Уверена, что мы никогда бы не дружили на свободе, но тут, в строгих, мы горой друг за друга стоим. Многое пережили и выстояли благодаря этой бесценной поддержке.
Главная слабость, на которую давят здесь, — это стремление на свободу из-за детей, дома и семьи. Ведь такое стремление обострено у женщин, и этим манипулируют. Хочешь к детям — молчи и работай, «стучи» на подруг, а если надо — и на самых близких, лучших, по сути.
Женская тюрьма — это в целом катастрофа, это фабрика инвалидов, физических и моральных. Нет врачей, даже гинеколога. Нет больничных для тех, кто «плохая девочка» и не стучит. Это катастрофа для женского здоровья — у многих перестают идти месячные.
Женщине невозможно быть без любви, тепла. В каждой вагон нерастраченной нежности, и что с этим делать? В колонии живут кошки с котятами, и видели бы вы, как здесь их нянчат. Все это страшно, как и любая несвобода, но несвобода для женщины — это случай особенно противоестественный.
Политические статьи в колонии — это уже признак благородства и совести. Но в моем случае так было не сразу. Вначале меня называли «террористкой», теперь просто Люсей. Есть и те, кто не любит «политических», скрипят зубами. Думаю, это от того, что у них не получилось выстоять в этом аду, остаться верными себе и своим принципам, что были до заключения. Я знаю, как это непросто, и не сужу. Стараюсь не судить.
У меня изменилось понимание заботы. Я только сейчас задумалась об этом. Я стала добрее и лояльнее к тем, кому эта забота нужна и необходима. Всякий раз включается материнский инстинкт к совсем юным, ко всем, кто по возрасту мог бы быть моей дочерью. Этим я и все прощаю и не могу не давать то, в чем они нуждаются. Я помогаю им, а они мне, ибо самое лучшее тут — это делать кого-то хоть чуточку счастливее.
Анастасия Зиброва: «Формы женской поддержки у нас такие: поплакать вместе в случае судебного провала, либо обратиться за советом»
Кинолог из города Кубинка Московской области, в 2011-2016 годах работала полицейским кинологом в МВД России, одна воспитывала дочь и ухаживала за пожилой бабушкой. В 2025 году Анастасию приговорили к пяти годам колонии за «фейки» об армии — поводом стал пост во «ВКонтакте» о ракетном ударе по вокзалу в Краматорске.
Зиброва рассказывала, что администрация ограничивает ее в чтении книг и общении с внешним миром, в частности, не дает звонить дочери. Девушка также писала, что в ее камере грязные окна и решетки, которые не пропускают солнечный свет, а на стенах — плесень.
Настя:
Что в колонии стирает «женское», так это физическая работа. Из-за нее женщины сначала приобретают внешние мужские черты — сильные руки, широкие плечи, а затем уже и внутренние — становятся грубее.
Индивидуальность можно сохранить только в прическе и макияже, другие отличия невозможны. Нам доступна разная косметика, но только в пластиковой упаковке — наличие металлических элементов запрещено. Из-за этого мне даже передали косметические кисти с пластиковым держателем щетины. А еще мой ежедневный макияж дополняют разные блестки-глиттеры. Особенно красиво они переливаются на солнышке.
Обмен вещами в колонии запрещен — так прописано во внутреннем распорядке. Я стараюсь каждый день быть красивой, не дожидаясь особых случаев — боевой макияж 🙂 Дома я тоже ежедневно пользовалась декоративной косметикой, и здесь ничего не хочу менять.
Я стараюсь дружеских, близких контактов избегать — ни к чему это здесь. Конкуренция, возможно, в неволе есть в работе и во время участия в различных мероприятиях. Но сострадания и солидарности все же больше. Формы женской поддержки у нас такие: поплакать вместе в случае судебного провала, либо обратиться за советом, если личные отношения в семье напряженные — больше это нужно для того, чтобы выговориться. Думаю, что здесь мы все на равных. Никакой предвзятости со стороны осужденных или администрации нет.
Важно, чтобы люди на воле поняли, что заключение для женщины — это крайняя мера наказания. Их отрывают от семьи, детей, это ужасно. Я встречала беременных в СИЗО. Их вывозили в роддом, а через три дня без ребенка возвращали обратно. Я видела женщин с грудными детьми, которые ждали очередь на прогулку.
Конечно, колония влияет на переживание материнства. Я почти год не слышала голос дочери. И два года как мы не виделись. Я отвыкла от дочери. Я не знаю, какая она сейчас: какие у нее интересы, о чем мечтает, думает, что ей нравится, о чем грустит или тревожится. Моя дочь определенно пострадала больше всех в этой истории. Соизмеримо ли это, справедливо?
Самое трудное в разлуке — бессилие. Ты вроде и жива, и мертва одновременно. Часто думаешь о родных, отрывками получая весточки. Не можешь быть рядом, когда им плохо. В обычной жизни было так: сигнал тревоги — и спешишь на помощь. Я знаю людей, у которых во время заключения умерли близкие, но ничего невозможно сделать, даже попрощаться с ними или оказать последнюю заботу.
Для меня личное понимание заботы не изменилось. Просто заботящиеся теперь оказались совсем другими людьми — неродными, неблизкими и иногда даже незнакомыми. Странная штука — жизнь.
Хочу поблагодарить за стойкость и терпение мою маму. Знаю, что она вместе со мной переживает мою несвободу и очень меня ждет. Передаю благодарность моему адвокату Оскару Черджиеву за поддержку духа, за его работу. И моей доченьке Любаше — она тот самый маячок, ради будущего которого нужно не сдаваться и совершать добрые перемены.
А еще благодарю команду Sota.Vision, которой приходится самоотверженно работать в это непростое время.
